Нечего бояться...

Несколько лет назад у британского журналиста Джона Даймонда диагностировали рак, и он превратил свою болезнь в еженедельную колонку.

Удачным образом он сохранил характерный для его статей заносчивый тон; удачным образом он признавался в собственной трусости и страхе, которые перемежались любопытством и спорадической отвагой.

Его отчет выглядел абсолютно правдоподобно; так и живут больные раком; да и болезнь не должна менять человека или избавлять его от ссор с женой.

Как и многие читатели, я поначалу неделю за неделей мысленно подбадривал его.

Но через год с лишним… ну, неизбежным образом сложились некоторые сюжетные ожидания. О-па, волшебное исцеление! О-па, это был розыгрыш! Нет, в качестве концовки ни то ни другое не подходило.

Даймонд должен был умереть; и он, как полагается (по сюжету), и умер. Хотя — как это сформулировать? — строгий литературный критик мог бы пожаловаться на некоторую разболтанность ближе к концу этой истории.

Когда вы будете читать это предложение, я, возможно, уже умру. В таком случае никакие претензии насчет книги не принимаются.

С другой стороны, мы сейчас оба можем быть живы (вы — по определению), но что, если вы умрете раньше, чем я? Вы об этом думали?

Извините, что напомнил, но такая возможность существует, по крайней мере, еще несколько лет. Что ж, мои соболезнования родным и близким.

И, как говорили мои друзья, участники пятничного обеда в венгерском ресторане — или, скорее, как они никогда не говорили, хотя, вероятно, периодически думали: либо я приду на твои похороны, либо ты на мои.

Так, разумеется, было всегда: но это неумолимое «или/или» ближе к концу звучит особенно резко. В нашем с вами случае — если я еще бесповоротно не умру к тому моменту, как вы это будете читать, — вы с большей страховой вероятностью увидите меня в гробу, нежели я вас.

И по-прежнему существует такой вариант, что я умру в середине написания этой книги. Что будет обидно нам обоим — если только вы не собирались в любом случае бросить ее ровно там, где обрывается повествование. Я могу умереть в середине предложения. Возможно, даже в середине сло

Шучу. Но не только.

Я никогда не писал книгу, кроме первой, не предаваясь в какой-то момент мыслям, что могу умереть до ее завершения. Это все относится к предрассудкам, к фольклору, к профессиональным маниям, к суетному фетишизму.

Правильные карандаши, фломастеры, шариковые ручки, записные книжки, бумага, пишмашинка: предметы первой необходимости, которые также настраивают на нужный лад.

Для этого нужно убрать все, что может помешать и навредить, нужно сузить фокус, пока не останется только важное: вы, я, мир и эта книга — как ее написать как можно лучше. Напоминание самому себе о смерти (или, вернее, то, что смерть напоминает о себе) — это полезный и необходимый стимул.

Равно как и советы от тех, кто был здесь раньше.
Наставления, эпиграммы, афоризмы, буквально или фигурально висящие у нас перед глазами.

Уильям Стайрон и Филип Рот работали, руководствуясь памяткой Флобера: «Живи размеренно и заурядно, как буржуа, чтобы в своем творчестве ты был неистов и оригинален».

Возможно, вам требуется освободить сознание от докучливых мыслей о будущей реакции критики? Тут помог бы Сибелиус: «Всегда помните, что ни в одном европейском городе не воздвигли статую критика».

Хотя мое любимое принадлежит Форду Мэдоксу Форду: «Очень просто говорить, что слон, как бы он ни был хорош, не такой уж хороший бородавочник; а ведь большая часть критики сводится к этому».

Многим писателям пригодилась бы следующая строчка Жюля Ренара: «Практически обо всех произведениях литературы можно сказать, что они слишком длинны».

А также, наконец, надо быть готовым к непониманию. Об этом — снова Сибелиус с ироничным афоризмом-наставлением: «Не понимайте меня, но не понимайте правильно».

Когда я только начал писать, я положил себе за правило — чтобы прочистить голову, сфокусироваться и психологически привести себя в лучший вид, — что я должен писать так, как будто мои родители умерли.

Не потому что я хотел сознательно воспользоваться ими или надругаться над их памятью; я просто не желал задумываться о том, что могло бы их обидеть или порадовать. Странность заключается в том, что, хотя мои родители уже много лет как умерли, мне это правило сейчас нужно как никогда.

Умереть в середине сло, написав три пятых рома.

Мой друг, писатель Брайан Мур боялся того же, но по дополнительной причине: «Потому что придет какая-нибудь сволочь и допишет его за тебя».

Вот вам писательское «что бы вы предпочли после смерти». Умереть в середине книги так, что какая-нибудь сволочь допишет ее за вас, или оставить незаконченное произведение, которое никакой сволочи в мире в голову не придет заканчивать?

Мур умер, работая над книгой о Рембо. Ирония судьбы. Рембо как раз был писателем, который позаботился о том, чтобы не умереть в середине строфы, проделав две трети сло, поскольку забросил литературу за полжизни до смерти.

из книги Джулиана Барнса "Нечего бояться"

Bandy Sholtes

"Нечего бояться"

Дикеарх, философ-перипатетик, написал труд «О гибели людей», который, в полном соответствии с тематикой, не дожил до наших дней.

В качестве краткой версии антологии «сочинителя книг» Монтеня можно предложить сборник последних слов знаменитостей.

Гегель на смертном одре сказал: «Только один человек в мире действительно понял меня, — после чего добавил: — А в сущности, и он меня не понимал».

Эмили Дикинсон сказала: «Позвольте нам войти. Туман сгущается».

Грамматист отец Боур: «Je vas, ou je vais mourir: l'un ou l'autre se dit» (в примерном переводе: «Я умираю или сейчас умру — и то, и то верно»).

Бывает, что последнее слово становится последним жестом: Моцарт изобразил губами бой литавр из своего Реквиема, недописанная партитура которого лежала тут же, на покрывале.

Являются ли подобные моменты доказательством того, что покойник сохранил характер и был собой до конца? Или же есть в них нечто подозрительное по определению: что-то от пресс-релиза, от сообщений «Ассошиэйтед пресс», от подготовленного экспромта?

Когда мне было лет шестнадцать-семнадцать, наш учитель английского — не тот, который потом покончил жизнь самоубийством, а тот, с которым мы читали «Короля Лира» и таким образом узнали, что «на все — свой срок»,— с явным удовлетворением сообщил классу, что уже придумал свои последние слова.

Он собирался сказать просто: «К черту!»

Этот учитель всегда относился ко мне скептически. «Надеюсь, Барнс, — дернул он меня как-то после неудовлетворительно отвеченного урока, — вы не один из этих прожженных циников, черт их дери». Я, сэр? Циник, сэр? Ну что вы — я верю в агнцев, и в цветение живой изгороди, и в человеческую доброту, сэр.

Но даже я посчитал это его прощальное слово весьма стильным, как, впрочем, и мой одноклассник Алекс по кличке Бриллиант.

Мы были: а) поражены остроумием; б) удивлены, что школьный учитель, жалкий, в сущности, неудачник, может обладать таким уровнем самопознания; в) полны решимости прожить свою жизнь так, чтоб она не сводилась к такому вот словесному заключению.

Надеюсь, когда Алекс лет десять спустя глотал таблетки, чтобы покончить с собой из-за женщины, он уже забыл об этом.

По странному стечению обстоятельств примерно в то же время я узнал, каков был конец нашего учителя.

После инсульта его разбил паралич, он не мог даже говорить. Время от времени его навещал друг-алкоголик, который, как и многие алкоголики, был убежден, что выпивка — она любому поможет; он тайком приносил с собой бутылку виски и заливал ее в глотку старому учителю, на что тот мог лишь пучить глаза.

Было ли у него время на последнее слово перед тем, как его сразил инсульт, имел ли он возможность вспомнить о последнем слове, когда лежал недвижим, а внутрь ему текло бухло? Да, таким манером любой может сделаться прожженным циником.

Современная медицина, продлевая процесс умирания, по большей части покончила со знаменитыми последними словами, ведь чтобы произнести их, надо понимать, что время уже пришло. Тому, кто решил непременно уйти на определенной фразе, можно лишь посоветовать произнести ее, после чего осознанно погрузиться в схиму молчания и хранить его, пока все не кончится.

Но в знаменитых последних словах всегда было что-то героическое, а поскольку время, в котором мы живем, совсем уже не героическое, утрату этой традиции оплакивать особо не станут. Вместо этого нам следует научиться ценить последние слова пусть не такие величественные, но несущие в себе характерные черты.

Франсис Стигмюллер за несколько часов до смерти в неаполитанской больнице сказал (предположительно по-итальянски) медбрату, который поправлял его постель: «У тебя красивые руки». Достойное восхищения замечание; миросозерцание доставляло ему удовольствие, даже когда он покидал этот мир.

Последние слова А. Э. Хаусмана были обращены к доктору, который делал ему последний — и, возможно, заведомо последний — укол морфия: «Великолепно, друг мой». Кому нужна торжественная серьезность?!

Ренар в своем «Дневнике» описал смерть Тулуз-Лотрека.

Отец художника, известный своей эксцентричностью, пришел навестить сына, но вместо того, чтоб сосредоточиться на больном, тут же принялся ловить кружащих по больничной палате мух. Художник, приподнявшись в кровати, сказал: «Старый ты мудак!» — после чего откинулся и умер.

из книги Джулиана Барнса "Нечего бояться"

Bandy Sholtes

Вчера у нас были гости и даже настоящий мальчик по имени Патрик...

Вчера у нас были гости и даже настоящий мальчик по имени Патрик, так что закономерно наступил момент, когда мне пришлось выйти за пивом.

На проспекте под вывеской лотереи "грайте тут" лежал дедушка в забрызганной кровью курточке. Над ним стояли мужчина и женщина, и как раз в телефон поясняли диспетчеру скорой помощи адрес.

В пивном отделе магазина я крепко задумался, потому шо надо было выбрать пива для пяти женщин, а это, сами понимаете, непростая задача.

Но из задумчивости меня вывела розумниця, пять литров которой кто-то оставил среди бутылок.

Мой скромный жизненный опыт подсказывает только один сценарий.

Человеку дали задание купить пять литров подсолнечного масла, и он честно почти так и сделал, но когда грешным делом попал в пивной ряд, понял, что сегодня можно обойтись и одним литром масла, а на сэкономленные деньги с удовольствием купить пива.

Ведь масло это так скучно. И оно еще и дороже пива почему-то.

Когда я шел обратно, дедушка уже стоял под "грайте тут" рядом с теми же мужчиной и женщиной, а бледная голова его была забинтована.

Поравнявшись с ними, я увидел, что он вытягивает из кармана пачку сигарет и угощает даму.

Значит, все у него с головой нормально, подумал я.

А затем пошел снег.

Источник:

Что было бы, если б Англия была не островом...

Пару недель назад, когда я смотрел тот самый фильм про Черчилля, пришла такая мысль.

Что было бы, если б Англия была не островом, а имела на суше общую границу с Францией и/или Бельгией.

Там же в самом узком месте всего 32 км от берега до берега.

То есть если б не было Ла-Манша. Вообще.

Оно, конечно, антинаучно так говорить. И на первый взгляд мало бы чего изменило.

Да, но нет, не мало.

Британия стала тем, чем стала, благодаря своей островной отделенности от континента и мореплаванию. Причем второе логично вытекает из первого.

То есть история Англии сложилась так, как сложилась, потому что во всех своих войнах на протяжении веков при защите и нападении должен был учитываться Ла-Манш (да и вообще моря вокруг) и необходимость в икс количестве кораблей.

Французы или немцы не могли просто конницей или пехотой ворваться на английскую землю по суше. А англичане, чтоб завоевать колонии, должны были научиться строить хорошие корабли и ловко пересекать большую воду. Без этого никакого увеличения территорий у них бы не получилось.

А влияние Англии и английского языка на мир думаю, очевидно.

Например, не будь Ла-Манша, могло случиться так, что Англия стала бы провинцией Франции. И тогда сегодняшние США были б не такими. Например, они могли стать католическими и испаноязычными, как Латинская Америка.

А будь США другими, история Европы в двадцатом веке сложилась бы иначе.

Как сложилась бы история Индии, Австралии, Африки и Гонконга, остается только гадать.

Короче, не будь пролива (который, кстати образовался сравнительно недавно - в результате двух меганаводений 450 и 200 тысяч лет назад) люди на территории сегодняшней Британии, возможно, говорили б на другом языке. И с мировыми войнами и музоном сложилась бы совсем иная ситуация.

То есть существование Ла-Манша повлияло на историю цивилизации так сильно, что даже вообразить невозможно.

Хотя да, если б не было, например, Гибралтарского пролива, тогда... э, ладно.

Как говорил папа моего одноклассника, якби пес не срав, та би лопнув.

Bandy Sholtes

Взято тут