В древнем чине христианского богослужения есть такой момент, когда священник задает прихожанам вопрос:
– Вы знаете тайну нашей веры?
И прихожане все вместе отвечают:
– Да, она нам известна. Эта тайна состоит в том, что наш Бог умер, но потом воскрес и скоро вновь придет к нам.
Я эту тайну знаю. И еще ее знают приблизительно миллиард христиан по всему миру. Эта тайна состоит в том, что древняя цепь уже разорвана. Христос умер, но потом воскрес и скоро придет к нам опять. Это значит, что смерти можно больше не бояться. Каждый рожденный должен умереть, но это больше не важно. Христос воскрес, а значит, воскресну и я. Мы оба будем живы.
Бог, в которого верят христиане (и в которого верю я), – это вовсе не величественный Первопринцип Вселенной. Не тот, кто сумел, будто волчок, закрутить процесс эволюции. И уж подавно это не грозный царь с золоченой фрески в правительственном соборе. Мой Бог родился в хлеву, и все, что произошло с Ним дальше, вытекает из этого факта.
Тот, кого христиане считают Богом, родился в немыслимой глуши и долгое время вел ту же жизнь, что веду я или ты, мой читатель. Муж Его мамы учил Его тому, что умел сам, и до тридцати лет мой Бог работал плотником. Потом Он ушел из дому, и даже собственная семья отказалась поддерживать Его в том, чем Он занимался. Потом Он был казнен, и не нашлось никого, кто усомнился бы в том, что приговор был справедлив. Скажите честно: хотели бы вы для себя такой судьбы, как у Иисуса из Назарета? В своей земной жизни Бог христиан потерпел все мыслимые поражения. Воистину странный Бог!
Когда мы затеваем разговоры на тему религии, то аргументы норовим привести повеличественнее. Указываем на небеса и начинаем говорить о Теории Большого взрыва. Или, наоборот, апеллируем к допотопным ящерам и черепам обезьян. Но вот когда в этом разговоре решил поучаствовать сам Бог, то Его аргументы оказались совсем из иной оперы.
Прощальный ужин с учениками, проведенный в чужом доме. Арест, плевки в лицо, удары палкой по голове под громкий хохот окружающих. Толчея в предпраздничной столице. Мучительная смерть, которая показалась всем такой нелепой. И пустой гроб. Больше ничего. Именно эти странные события, согласно вере Церкви, изменили мир.
Весь Старый Иерусалим производит впечатление большой свалки. Но квартал вокруг Храма даже на этом фоне абсолютный чемпион. Прямо к древним стенам привязаны веревки, на которых сушится ветхое белье. Прикрыв лицо, на мостовых спят бездомные негры. Из лавок несет запахом лежалого мяса. У некоторых часовенок обвалился потолок, и никому не пришло в голову заняться ремонтом.
Две тысячи лет назад где-то здесь был убит Человек, смерть Которого изменила мир.
Священник повторял по-испански: Dies est Amor, дети мои! Dies est Amor! Даже мне было ясно: имеется в виду, что Бог есть любовь. Я прошел внутрь и сел на скамейку у самой дальней стены. Верить в то, во что верят христиане, – совершенно нелогичное занятие. Оглянитесь по сторонам: где она, эта любовь? Мир вовсе не жесток – он просто равнодушен. Все, кто родились, рано или поздно умрут – но до этого никому нет дела. Только иногда мы вспоминаем: смерть коснется и нас. Сегодня внутри моего черепа существует целая вселенная. Но когда-нибудь тело сгниет, разложится, станет плесенью. Череп окажется пуст. От этого воспоминания внутри все съеживается: я не хочу умирать. Хотя и понимаю: изменить тут все равно ничего нельзя. Смерть – это закон.
Она всегда была рядом с миром. Как тень, которая есть у каждого предмета. Мир чувствовал ледяное дыхание смерти и покрывался мурашками. Вот бы найти хоть щелочку! – мечтал мир. Вот бы суметь хоть на миллиметр разжать эти объятия! Люди предпринимали все, что могли. Защищаясь от смерти, они строили империи, но те каждый раз умирали. На протяжении истории человечества так бывало много раз. Культуры рождались, существовали, а потом все-таки рушились. Превращались в ничто. И следующим поколениям приходилось начинать с нуля. Люди раз за разом возводили свои вавилонские башни, чтобы, используя их как рычаг, отжать у смерти хоть глоток жизни. Но башни обращались в песок. Обмануть смерть не удавалось еще никому.
А потом все вдруг изменилось. Это произошло в том самом месте, где я теперь сидел. Вокруг алтаря впервые собрались люди. Не какие-то особенные – просто палестинские рыбаки. Они не пытались разжать объятия смерти, они знали: объятия уже разжаты. А когда их спрашивали, кто же сумел разорвать этот круг, рыбаки отвечали: «Бог, который есть Любовь».
К этой странной вере можно относиться как угодно. Может быть, на нее и вообще не стоило бы обращать внимания. Да только, когда мир стал рушиться, и очередной раз умирать, эти нищие церквушки выжили. Рухнули империи, громадные храмы обратились в песок. Но к алтарю стало приходить даже еще больше людей, чем прежде. Это выглядит странным, но именно так оно и было. Раз в полтора тысячелетия прекращается все – кроме этих собраний. Казалось бы: что стоят все христианские церквушки мира по сравнению с циклопическими стенами империй? Да все они, вместе взятые, меньше, чем один валун из какой-нибудь древней стены! Но вот: руины давно заросли сорняками и скоро исчезнут совсем. А люди, верящие, что Бог есть любовь, останутся.
....
Сколько существует христианство, столько же идут разговоры о том, что оно умирает. А оно и вправду умирает – ведь все, что родилось, должно умереть. Только весь остальной мир умирает насовсем, а христианство нет. Каким-то образом, умерев, оно все равно оказывается живым. К алтарю все равно приходят люди. Не какие-то особенные – точно такие же, как я. Тоже эгоистичные, смешные, слабые, глупые, мелочные, вечно всем на свете недовольные, думающие не о том, о чем стоит думать. Зато живые. Их сердца все еще бьются. Смерть так и не смогла задушить их в своих объятиях.
Да, кстати, в том сне, который видел пророк Даниил, после четырех жутких зверей появилось еще и пятое существо – как бы Сын Человеческий. Лев, медведь, леопард, железнозубая хищная тварь – каждое следующее чудище было хуже предыдущего. Каждая следующая империя оказывалась более омерзительной и грозной, чем та, что была до нее. Они возникали и рушились, и казалось, будто конца этому не будет. Но, устав смотреть на зажатый в вечное возвращение мир, Бог хлопнул наконец в ладоши:
– Хватит!
И после апокалиптических зверей пришел подлинный царь. Все империи истории, от Ассирии до СССР и США, имели звериные рожи. А когда в мир пришел его настоящий хозяин, то Он оказался таким же, как мы, – только лучше. Люди узнали его, хотя прежде никогда не видели. Потому что у Него было лицо человека.
Он пришел и отдал нам, людям, Свои Тело и Кровь. Просто потому, что нам хотелось есть, а Он был щедр.
То, что было дальше, всего лишь повторенное на протяжении ста четырех тысяч воскресений евхаристическое жертвоприношение. Это и есть история.
Лично я участвовал приблизительно в тысяче из них. Это и есть моя биография.
Служба заканчивалась. Священник еще раз повторил: «Дети мои! Бог – это любовь!» Я положил лицо на ладони и заплакал.
- Илья Стогов. Апокалипсис вчера.
