Вера Полозкова: Oxxxymiron и Венеция, Noize MC ...

Ломая схемы: почему реальность удивительнее вымысла

Существует точка зрения, что искусство не только отражает, но зачастую и предвосхищает реальность. Виктор Шкловский считал, что писатели при помощи языка разрушают автоматизм жизни и помогают нам по-другому посмотреть на неё. Но всегда ли художественный вымысел расширяет, а не сужает наши представления о мире? Насколько любое творчество сдерживается культурными предубеждениями и общественными ожиданиями? Доктор философии в области германистики, научный сотрудник Фонда имени Александра фон Гумбольдта Фрайбургского университета Павел Шопин размышляет о том, зачем нам художественный вымысел, почему реальность всегда удивительнее придуманных сюжетов и образов, как искусство влияет на жизнь и может ли наука дать нам то, чего не дает искусство. Разбираемся.

Критики и философы утверждают, что искусство отчуждает реальность, привлекая внимание к тому, как мы устраиваем свою жизнь и воспринимаем действительность. Однако реальность зачастую предвосхищает вымысел, потому что человеческое воображение с трудом может справиться с ее странностью. Жить сознательной жизнью и понимать ее проблемы намного сложнее, чем писать или читать литературу. Трудно представить реальность: в ее тени мы чувствуем обжигающий холод неизвестности. В то же время вымысел развлекает нас и помогает нам убежать от невероятно сложной современной жизни.

Истории и образы дают возможность экзистенциально потерянным и интеллектуально запутанным людям нашего времени найти пристанище и разглядеть порядок в безразличном хаосе. Но у искусства есть прискорбный недостаток — оно иллюзорно и не привязано к реальности. Вымысел не может решить основные жизненные дилеммы, если только мы сами не готовы обмануться прекрасными выдумками в форме, например, религии или политической идеологии. Некоторые художники думают, что они могут пробудить и расшатать наше восприятие и сознание, но их усилия не способны пролить свет на реальный мир, они только царапают поверхность по-настоящему необычного человеческого бытия. Чтобы придать смысл жизни, нам лучше заниматься наукой или, по крайней мере, признать, что искусство не отчуждает, а делает непостижимую вселенную более гостеприимной для слабого человеческого разума. Вымысел — это привычный и успокаивающий мир, где мы можем отдохнуть от суровой прозы жизни, но не стоит думать, что это единственный надежный источник истинного знания и откровения. В конце концов, реальность удивительнее вымысла.

В своей статье 1917 года «Искусство как прием» Виктор Шкловский отметил, что писатели при помощи языка разрушают автоматизм жизни и помогают людям осознать реальность. Поскольку рутинная деятельность отходит в подсознание, обычная речь не может быть полностью услышана. Мы перестали обращать внимание на тонкости словесного общения, оно стало привычным и потому не попадает в зону восприятия критического мышления. Такой автоматизм в принципе характерен для человеческого сознания. По мнению Шкловского,

«так пропадает, в ничто вменяясь, жизнь. Автоматизация съедает вещи, платье, мебель, жену и страх войны».

Поэтому художники используют свои навыки, чтобы снова сделать жизнь удивительной:

«И вот для того, чтобы вернуть ощущение жизни, почувствовать вещи, для того, чтобы делать камень каменным, существует то, что называется искусством. Целью искусства является дать ощущение вещи, как видение, а не как узнавание; приемом искусства является прием «остранения» вещей и прием затрудненной формы, увеличивающий трудность и долготу восприятия, так как воспринимательный процесс в искусстве самоцелен».

С этой точки зрения, искусство — это средство подвергнуть сомнению непроглядно темную повседневность и открыть нам глаза на очевидную реальность. По Шкловскому, художники стремятся усложнить то, что мы считаем само собой разумеющимся, и задействовать наше восприятие и познание за пределами автоматической обработки. Почти сто лет спустя Альва Ноэ в своей книге «Странные орудия: искусство и человеческая природа» (2015) характеризует произведения искусства как удивительные приспособления, которые лишены своей функции для того, чтобы показать, как мы живем. Технологии организуют нас, в то время как искусство и философия отчуждают эту организацию; они являются «искажением технологии», становясь теми странными инструментами, которые сталкивают нас с самими собой. Ноэ считает, что мы захвачены привычными практиками, которые упорядочивают нашу жизнь, утверждая, что искусство позволяет нам

«вырваться из мириад ловушек, в которые попали наши движения, наши мысли, наши разговоры, наше восприятие, наше сознание, где все это поддается организации или удерживается в плену».

Искусство остраняет жизнь и позволяет людям изменить ее. И это современное понятие искусства находится в тесном согласии с вековой теорией отчуждения.

Во время написания статьи о странностях искусства я наткнулся на новость о том, что «ученые вылечили крыс-алкоголиков, пропуская через их мозг лазерный луч». Такое даже выдумать сложно! Наука раскрывает перед нами захватывающие возможности реальности. И здесь теория отчуждения ошибается — природа искусства не уникальна и не может быть противопоставлена апатии и мрачности современного мира, ведь реальность сложнее и многограннее, чем мы можем себе представить. Жизнь регулярно ломает привычные для нас схемы, показывая, как мало мы ее понимаем.

Мир слишком сложная штука, чтобы люди разгадали все его тайны, и наука помогает нам понять неразрешимость этой задачи. Сегодня ученые занимаются исследованием ограниченности наших знаний о Вселенной. Хью Прайс и Питер Эткинс утверждают, что существуют вопросы, на которые наш мозг не способен ответить. Они предполагают, что искусственный интеллект лучше справится с решением научных проблем. Прайс в своей статье «Теперь пришло время готовиться к машиноцену» пишет, что ИИ «поможет нам со многими практическими проблемами, которые не в силах разрешить наш ограниченный мозг». А Эткинс в своем метко озаглавленном эссе«Почему только наука может ответить на все большие вопросы» полагает, что проблема сознания может быть решена только с помощью хитроумного изобретения:

«Возможно, наше понимание сознания придется оставить искусственному устройству, которое мы считали просто машиной для его моделирования».

От квантовой механики к загадкам сознания — реальность намного превосходит очарование вымысла. Наука позволяет нам разгадывать непростые ребусы и штурмовать парадоксы, которые бросают вызов уму. В поисках истинного удивления нам лучше обратиться к научным инструментам, которые более странны и трудны в освоении, чем незамысловатые орудия искусства.

Филологи говорят, что литература отчуждена от реальности, но имеется в виду, что творцы экспериментируют с формой, а не с содержанием искусства. Такое формальное отчуждение любопытно, но и здесь наука предлагает свои, более продуктивные подходы. Ученые могут создать устройства, которые будут использовать художественные средства без осознания канонических закономерностей и значительно опередят людей на пути формального творчества.

Произведения искусства — это знакомые нам вещи, которые приобретают смысл в контексте культуры. Есть социальные нормы и эстетические принципы, которые формируют художественное воображение и способы выражения.  Знание искусства может быть использовано для интерпретации причудливой реальности, в которой мы живем. В недавней авторской статье для Financial Times Роберт Купер в общих чертах показывает состояние западной политики, ссылаясь на знакомые художественные произведения:

«Добро пожаловать в Диснейленд! Ведущий брекситер Джейкоб Рис-Могг играет Микки Мауса в качестве ученика чародея из страны Фантазия; Тереза Мэй — злая ведьма из «Белоснежки», хотя ей не хватает волшебных чар. А за прудом живет злой людоед по имени Дональд Трамп; он только и ждет, чтобы съесть нас всех».

Наш культурный фон дает нам возможность представить сюрреалистический политический пейзаж, который обрисовывает Купер. Так искусство одомашнивает дикий сумбур политики.

По мере того, как социум становится все более изменчивым, опасным и поляризованным, люди будут обращаться к комедийным шоу, которые играют на несоответствии реальности и воображения. Нынешнее состояние мировой политики побуждает нас бежать в царство комической свободы. Юмор проливает свет на наши страхи и тревоги; он помогает людям переосмыслить социальное полотно и увидеть его в менее угрожающем свете. Такая стратегия заставляет людей чувствовать себя лучше, но это не всегда приводит к тому, что они всерьез начинают бороться со своими проблемами. Юмор — это отличный способ уйти от современных забот, но он не предлагает реальных решений. Он упрощает риски и последствия человеческого поведения и помогает людям перетерпеть невыносимое настоящее и непредсказуемое будущее.

Убегая от чуждой нам реальности, мы находим укрытие в доме искусства. Неудивительно, что мы так восприимчивы к фальшивым новостям и вымышленным рассказам: они изображают воображаемые события, которые лишь подкрепляют наши укоренившиеся убеждения и подпитывают самонадеянные предрассудки. Эти выдумки потворствуют стандартному мышлению. Требуется мужество, чтобы делать собственные суждения и лицом встретить беспорядочный мир, лопая уютные пузыри безопасных, вымышленных пространств. Осмысление реальности трудоемко и требует смелости. Иммануил Кант утверждал, что Просвещение побуждает людей делать именно это — осмелиться знать!

То, что происходит в реальном мире, может быть страннее, чем сюжет любого произведения художественной литературы. Для каждого экстраординарного события в современной литературе можно найти десятки странных несчастных случаев и невероятных событий в сетке дневных новостей. Существует онлайн игра-вызов: люди вводят в Google «Florida man», а затем свой день рождения (например, Florida man 10 апреля), и то, что выдает поисковик пугает и ошеломляет: мужчины из Флориды бросают аллигаторов в окна ресторанов быстрого питания, передают заключенным пропитанные марихуанной документы, запирают ключи в собственных автомобилях, чтобы избежать полицейского обыска, поддаются нападению местной белки, которая приводит соседей в состояние повышенной готовности, подмешивают сперму в воду коллег и т. д. Жизнь находит выход: она предлагает массу примеров невероятного творчества.  Жизнь страннее, чем литература, и она не даст нам предупреждающих сигналов и не будет уважать нашу зону комфорта.

Нет ничего нового в стремлении к контролю над творчеством и наложению моральных границ на воображение; оно лежит в основе тенденции беллетристики становиться легкоусвояемой и знакомой. Несмотря на свои претензии на оригинальность и прозорливость, искусство сдерживается культурными предубеждениями. Стандарты и требования, которые упорядочивают и дисциплинируют творческие процессы, неизбежно делают художников слепыми к тем аспектам реальности, которые не соответствуют общественным ожиданиям. Как следствие, в новостях из Флориды больше драмы и души, чем в эгоцентричном литературном произведении, повествующем о непреходящих переживаниях после одной бурной ночи.

Жизнь чуднее искусства. Вымысел не может воздать должное запутанной ткани реальности, которая сбивает с толку человеческое воображение. Истину нельзя найти в художественной литературе: мы должны полагаться на науку и взаимодействовать с реальностью, чтобы понять ее. Теории отчуждения рисуют обманчивую и противоречивую картину творчества, ибо искусство не остраняет жизнь, а дает нам убежище от невыразимого мира.

Статья впервые была опубликована на английском языке под названием «Why Reality Is Stranger Than Fiction» в журнале «Areo».

Источник:

ЮРКО ИЗДРЫК В ТЕЛЬНЯШКЕ И С МУЗЫКОЙ.

Как я намедни сообщала, «я УЖЕ могу отойти в *лучший из миров*», поскольку меня ОПОЗНАЛ, более того, привскочил мне на встречу САМ Владимир Тарасов. Вчера эта ситуация повторилась с Юрком Издрыком!!!

Он выделил меня (правда, я сидела прямо перед его носом, в первом ряду)! О! Затем был вечер Издрыка, по-русски эта фамилия всё же плохо читается и пишется, гораздо лучше: «Іздрик! Юрко Іздрик».

Хотя следовало бы начать с того, что происходило событие (всё же «подія» лучше звучит!) в возрождённом клубе «ММС» на Пушкинской, 75. Которые, исходя из обновлённой концепции, готовы обратиться в АРТклуб. И приезд поэта – тому подтверждение.

Нет, новое пространство «ММС» гораздо меньше предыдущего, но для УКРАИНСКОГО поэта как раз в пору. Т.е. любителей поэзии оказалось средне-много. Поэтический вечер организовал парень из «Аккермана», который явил двух аккерманский украинских поэтов, - эдаких «замрияних парубкив» (мне удалось НЕ расчувствоваться) + «нашего» Андрея Хаецкого. Имя организатора не назову, поскольку он фото так и не прислал!

Хаецький был превосходен и исполнительским мастерством, и интонационным владением материала. К тому же читал почти всё наизусть, в отличие от предшествующих ему парубкив. Да и сама его поэзия была более поэтичной!

Хотя возникло подозрение, что в соответствии с рок-обычаем их всех выпустили на «разогрев». И тут вышел ОН. Сам Издрык. Он тотчас завладел аудиторией своим рассказом о жизни своей, куда это он исчез на несколько лет, что возвратило его к творчеству. Был ехиден и ироничен. (А я поняла, что в Киеве в Дымчук-галерее мне также следовало бы ПРИБЛИЗИТЬСЯ к аудитории неким приватным образом).

И началось… «то було дійсно щось неперевершене»! Попросту: «Класс»! Совсем иной, высший уровень… а всё же чем это обусловлено?! Почему одни скользят по поверхности, а другой-иной сразу в суть попадает, да к тому же столь точно?! Когда возникает многое за/между строк? Несомненным достоинством было то, что Юрко комментировал ЧТО и ПОЧЕМУ сопровождало создание того или иного стиха. Там всё точно, выверенно и чувственно. Повторюсь: «Класс»!

К тому же Издрык остался тощим, хотя время от времени надевал две пары очков, сменяя их, а не одни поверх других. Он действительно владел аудиторией. И был он в тельняшке, - выражая свою эмпатию к нам, одесситам.

Затем последовало музыкально оформленное продолжение, вторая часть «подготовленное», потому как чередование музыкальных фраз и поэтических совпадало по настроению. Но вот рэп, как по мне, был чрезмерен – «не то и не туды», и не потому, что сам поэт признался, что он уж почти «дидуган».

А я, вспоминая наши Станиславівскі зустрічі, понимала, что тоже уж бабуня (?!), хотя над Юрком Іздриком как истинным поэтом время безусловно не властно. Было классно! После пафос начал обуевать меня, ладно, - обуял меня, «мені полегшало психічно та фізично».

ММС, так держать!

И о музыке, то, что Издрык музицирует, играет на фортепиано и неплохо, знают все. И тут я в продолжение своего проекта-исследования стала уточнять длину его длани (см. фото).

Источник:

«Человек-масса» Хосе Ортеги-и-Гассета: как отказ от мысли и свободы стал нормой

Практически все разговоры о «массовой культуре» восходят к работе философа Ортеги-и-Гассета «Восстание масс». Ортега был первым, кто дал очень основательную и развернутую формулировку того, что представляет собой этот феномен и чем он опасен. Публикуем транскрипцию лекции культуролога, преподавателя МГУ Олега Комкова, в которой он рассказывает об основных идеях Хосе Ортеги-и-Гассета и разбирается, кто такой «человек-масса» и когда он появился на арене истории, как культ невежества человека-массы, его стремление к комфорту и спокойствию, отказ от мысли и желание делегировать свои права государству привели к появлению в XX веке тоталитарных режимов, а в XXI могут обернуться гораздо большими катастрофами, и почему никто из нас не защищен от опасности впасть в состояние массового человека.

Лекция из курса «Теория культуры», прочитанного О.А. Комковым бакалаврам отделения культурологии факультета иностранных языков и регионоведения МГУ имени М.В. Ломоносова в 2017/18 учебном году, публикуется в записи выпускницы бакалавриата Влады Волковой. Конспект сохраняет манеру и особенности устной речи лектора. Цитаты, которые зачитывались, восстановлены и приведены в соответствии с первоисточниками. Текст просмотрен, в некоторых частях отредактирован и авторизован О.А. Комковым.

Испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет много чего написал хорошего. В 1930 выходит его книга «Восстание масс». Здесь важная для нас тема критики культуры: нужно понять, как все плохо. Практически все разговоры о «массовой культуре» (уже общеупотребительное выражение) восходят к этой работе Ортеги. Ни одно из исследований массовой культуры не обходится без упоминания Ортеги. Но часто дело ограничивается именно упоминанием. Он был первым и в некоторых отношениях единственным, кто задумался о подлинной сущности этого нового для европейской цивилизации феномена, который назвал «человек-масса». Дал очень основательную и очень развернутую формулировку того, что представляет собой это явление, чем опасно для европейской культуры.

Статья А.Б. Зыковой в «Новой философской энциклопедии» — внятное резюме основных идей Ортеги. У Ортеги идет речь о кризисе европейских народов и культур. Именно кризис европейских народов и культур называется «восстанием масс».

«Соединение либеральной демократии… и технического прогресса к 20 веку обеспечило высокий уровень европейской жизни. В этих условиях жизнь отдельного человека, прежде всего представителя среднего класса, перестала быть непрерывным преодолением трудностей, стала комфортной, защищенной, а во многом и гарантированной. В итоге резко увеличилось население Европы, на арену истории вышли массы людей, которых научили пользоваться современной техникой, но не приобщили к пониманию общественных задач и принципов цивилизации.

Для Ортеги любое общество делится на две части: «избранное меньшинство» – те, кто ориентирует свою жизнь на служение высоким этическим ценностям, кого отличают требовательность, взыскательность к себе, постоянное самосовершенствование, и руководимая этим меньшинством масса. Однако в новых условиях возникает особый представитель массы, которого Ортега называет «человеком-массой». Усвоив, как пользоваться последними новинками техники и считая технический прогресс гарантированным, этот массовый человек не хочет знать принципов, на которых строится цивилизация. У «человека-массы» редкостная неблагодарность ко всему, что сделало возможным его существование. Его отличает чувство вседозволенности и признание лишь собственного авторитета, самоудовлетворенность и непокорность. В него заложена некоторая сумма идей, в результате чего у него есть «мнения». Он этим удовлетворен, доволен собой и не намерен считаться ни с кем, кроме себя. Наличие «мнения» у «человека-массы» для Ортеги не служит признаком культуры, так как оно не опирается ни на ее принципы, ни на дисциплину интеллекта.

Ортега не дает определения массового человека, но неоднократно повторяет, что это признак не социальный, не классовый, а «типологический». Это – «новый тип человека, характерный для любого общественного класса». Однако наиболее типичного его представителя Ортега находит среди технических специалистов, ученых-экспериментаторов, этих «аристократов времен буржуазии». Развитие науки требует эксперимента и все большей специализации, в результате чего технический специалист теряет способность к интерпретации бытия как целого. Поскольку в экспериментальной науке много механических операций, она делается руками людей заурядных, знающих одну область своей науки. Это – «невежественный ученый», который, однако, по отношению к тому, чего он не знает, будет вести себя с уверенностью человека знающего, диктовать свое мнение в областях, где он не является специалистом. Образ такого интеллектуала для Ортеги и есть символ торжествующего «человека-массы»» ⓘНовая философская энциклопедия. В 4-х т. Т. 1. М., 2010. С. 446-447..

Важный момент: наиболее радикальным и опасным, показательным типом человека-массы является очень образованный человек, но невежественный, потому что утратил способность восприятия целого, не знает оснований культуры и цивилизации, не уважает их и не считает нужным уважать, полагает, что имеющихся у него сведений достаточно, чтобы иметь обоснованное мнение обо всем на свете.

Это меняет все представление о знании. Получается, оно сводится к минимальному количеству информации и приемов ее обработки. Человек на деле не только не знает, но вообще не думает. Знание перестает быть связано с мышлением, с чтением. С искусством чтения. Думать – форма жизни, форма вовлеченности в жизнь. Культурой следует называть опыт мысли, чтения. Опыт, в который человек погружен. Неотъемлемая часть жизни. Когда этого нет, тогда нет никакой культуры. Ее не может быть у человека-массы – не важно, человека совершенно необразованного или блестящего специалиста узкого профиля. Умение, искусство, опыт чтения. Опыт мышления, постоянный внутренний диалог со всем пространством, содержимым мировой/европейской цивилизации. Отсутствие этого – признак отсутствия культуры.

Пафос Ортеги – непримиримая враждебность к этому явлению. Страстность, с которой написана работа. Нет привязки понятия «человек-масса» к тому, что впоследствии станут называть «массовой культурой». Явной привязки нет и в тексте Ортеги. Но в неявном виде можно сказать, что текст кричит: «массовая культура» – оксюморон.

Эти вещи – «масса» и культура – исключают друг друга.

Практически в начале работы Ортега говорит, что понятие массы связано с понятием толпы. Толпа – понятие количественное и визуальное. Переведенное на язык социологии, оно дает массу. Одно значение слова обиходное, другое в составе выражения «массовый человек» – диагноз эпохи, культуры. Новое понятие, которое тогда еще только предстояло осмыслить человечеству. Если многократно подчеркивается, что человек-масса – тип, представителем которого может явиться человек любого класса, оказывается, что «тип» – слово не самое удачное. Особенно потому что Ортега говорит о немыслимом разрастании этого типа. Вместо термина «тип» можно предложить слово «состояние». Психологическое, духовное, телесное. Оно видно в так называемом стадном чувстве. Человек может войти в это состояние. Не у всех получается выйти. Состояние, которое может в той или иной степени затронуть каждого.

Любой человек в той или иной степени, даже элита может впасть в состояние массового человека. Человек современной эпохи обречен на то, чтобы в это состояние впадать. Это не поветрие, не что-то временное. Человек-масса – некультурный человек. Тот, кто не испытывает уважения к культуре, которая сделала возможным его образование/существование. Человек, который не знает и тысячной доли текстов, которые образовали цивилизацию, в которой он живет. Хотя знает в рамках этой тысячной доли что-то, что изучил по своей профессии, своему делу. Его не столько «научили», сколько натренировали выполнять функции. У человека отсутствует огромное пространство и опыт культуры. Впадая в состояние некультуры, мы впадаем в состояние бес-/недо-человеческого. Сверхчеловек, которому все по барабану. Все есть, и буду это приумножать. Не совсем человек. «Сверх-» всегда обращается в «недо-«. Все, что связано с этим образом превосхождения человеческого, – всегда падение, впадение в состояние ущербности, недостатка.

«Массовая культура» сейчас. Этот тип культуры с точки зрения многих социологов, историков, экономистов и других ученых, зарождается якобы в XIX веке. В ту эпоху, которую особенно критиковал Маркс. В среде «пролетариата» (это не имеет отношения к подлинному смыслу понятия «пролетариат» у Маркса). Зарождается потому, что население растет. Прежде всего население, принадлежащее к низшим и средним слоям. Оно работает, зарабатывает на жизнь, у него есть свободное время. Нужны способы заполнения досуга. Их должно быть много, это приобретает стандартные растиражированные формы. Дальше процесс ширится, и в ХХ веке мы имеем уже «индустрию культуры» как систему удовлетворения нужд населения. Нацеленность на коммерческий успех, легкость содержания, стандартность, отсутствие оригинальности – общепринятые ныне признаки массовой культуры.

Когда так развивается разговор о происхождении массовой культуры как культуры масс, то непонятно, почему она все-таки появляется только в XIX веке. Что раньше? Да, понятно: технологическая революция. Формы удовлетворения досуга представителей низшего класса: балаган, варьете, массовая литература – литература легкого содержания, которую можно быстро прочесть, пресса. Но в Средние века тоже были вполне стандартизированные формы досуга. Заполнять досуг человеку нужно было во все времена. Привязана ли сущность массовой культуры ко времени и количеству? У людей всегда был досуг, заполняли примерно одинаковым образом. Для народа организовывались гуляния. Массовая культура в этом плане не возникает в XIX веке, она была всегда. Но мы осознаём, что массовая культура ХХ века не то, что народные гуляния средневековья.

Ортега начинает работу с сопоставления слов «толпа» и «масса». Переключает читателя с количественного понимания на социологическое. Толпа – явление качественное. Тоже состояние человека: «стадное чувство» – многие люди становятся обезличенными, утрачивают адекватное восприятие реальности. Толпы были всегда. Толпы, которые ходили смотреть на казни. В толпу легко втекают представители разных сословий. Толпа как «чернь». Если она – то же самое, что масса, то получается, что это не новый феномен.

Толпа – понятие психологическое и социологическое. Если масса отличается, то она – нечто не психологическое и не социологическое. Толпа знала свое место в иерархии, а массе все равно, есть элита или нет. Феномен массы не связан с чем-то стихийным и всегда существующим. В толпе каждый понимает, что он в толпе. Толпа не будет претендовать на то, чтобы быть элитой. Человек в толпе будет либо сознавать, что он сейчас в толпе, либо не будет сознавать, но поймет позднее, что это – некое событие, в котором он участвовал и которое по тем или иным причинам было неизбежным. Толпа равна себе самой. Разница эпох тоже это проясняет. В Средние века была четкая иерархия, и каждый осознавал свое место. Ортега:

«Масса – это посредственность, и, поверь она в свою одаренность, имел бы место не социальный сдвиг, а всего-навсего самообман. Особенность нашего времени в том, что заурядные души, не обманываясь насчет собственной заурядности, безбоязненно утверждают свое право на нее и навязывают ее всем и всюду. Как говорят американцы, отличаться – неприлично. Масса сминает все непохожее, недюжинное, личностное и лучшее. Кто не такой, как все, кто думает не так, как все, рискует стать отверженным. И ясно, что «все» – это еще не все. Мир обычно был неоднородным и единством массы и независимых меньшинств. Сегодня весь мир становится массой» ⓘЗдесь и далее цитаты по книге: Ортега-и-Гассет Х. Эстетика. Философия культуры. М., 1991..

Агрессивность, стремление к экспансии, расширению – изначальная черта массового человека. Мое право на посредственность и навязывание ее всем и всюду. «Масса сминает все непохожее». Это напоминает толпу, которая нахлынула и снесла все. Толпу трудно контролировать, но это культурный феномен. Толпы во многом творят историю культуры. Толпа, собравшаяся во дворе Понтия Пилата. При всей стихийности (полчища войск Чингисхана тоже толпа – размеры разные), толпа встроена в культурный процесс преобразования человеком пространства и времени. Масса из этого исключена. Она – феномен, инородный даже толпе. Тогда откуда берется и что она по сути собой представляет? Какое это состояние? Толпа – психо-социологический феномен. Масса не пойдет свергать царя. «Человек-масса». Речь о том, что каждый – масса. Может никого не быть вокруг, а челове-масса останется таковым. Со всеми техническими навыками, которые дала ему культура. Как и Робинзон. Но он еще чему-то научился. А вот человек-масса на острове…

Имеем новый этап в движении культуры. Ортега неким образом подытоживает то, что у Маркса уже звучало. Тот вынужден был проигнорировать этот аспект и подчинить свою работу мысли освобождению от рабства. Экономика – законы дома, человек обустраивает свой дом. Политика – от «полиса» как пространства, в котором человеческое сообщество может достигнуть благосостояния, и для этого все должны потрудиться (не поработать). И вот, явление массового человека на мировой сцене – искажение политико-экономического климата цивилизации. В значении дома, города, пространства, где все хотят хорошо жить сообща, и в качестве «номоса» – закона, полагаемого человеком.

Можно назвать массу явлением духовным, противопоставив социальному и культурному (измерениям, в которых возможна и толпа). Или, если угодно, анти-духовным, но принадлежащим к порядку духовного. Духовное измерение связано с мыслью, пониманием существа человека как мыслящего и мыслью живущего. Преобразование этого воспринимаемого воздействия в иную реальность – мысль, мышление. Речь о некоем фундаментальном искажении мыслительной способности человека. Тема искажения, деградации мыслительной способности человека как существа, которое не живет иначе как мысля. Когда он этого не делает, становится похож на животное.

В политическом аспекте Ортега предвосхитил тоталитарные режимы. Теорию тоталитаризма разовьет Ханна Арендт, во многом продолжая то, что осталось брошенным у Ортеги. Массовый человек упивается своими возможностями, даже если это возможности дебила. С государством у него тогда складываются своеобразные отношения. Это требование комфорта. Человек-масса не то чтобы ленив, но он не хочет делать того, что выходило бы за пределы его благополучного состояния. Не хочет напрягаться лишний раз. Он хочет, чтобы государство о нем заботилось, делегирует свои человеческие права – важнейшим из которых является принятие решения о себе самом, свобода – государству. Сознательно или не очень отрекается от них. Тем самым заведомо соглашается на то, чтобы государство не просто давало ему все, что он хочет, но и делало с ним все, что оно хочет. Так возникнет тоталитарный режим. По причинам чисто техническим тоталитарные режимы просуществуют недолго. Но появятся и гораздо более утонченные формы господства, гораздо более тонкие формы упрочения власти. Все они связаны с отказом человека от самого важного в себе. Арендт скажет, что человек отказался думать. Не возможности лишился, а выбрал не думать.

Живые категории. Не технический процесс, рассчитывание чего-то в голове. Мысль – форма жизни, которая захватывает всего человека. Употребляя слово «жизнь», Ортега исходит из понятия «жизнь» как чего-то первичного, что составляет природу человека.

«Жизнь – это прежде всего наша возможная жизнь, то, чем мы способны стать, и как выбор возможного – наше решение – то, чем мы действительно становимся».

Тема открытости человека. Человек как задание. Вся культура об этом говорит. Ортега об этом говорит как о сущности жизни. То, как мы выполняем задание, которое нам дано – «мир». Поэтому у каждого свой мир. Мир это человек и то, как он себя осуществляет. Он никогда не завершен.

«Жизнь не выбирает себе мира… Жить – это вечно быть осужденным на свободу, вечно решать, чем ты станешь в этом мире. <…> Даже отдаваясь безнадежно на волю случая, мы принимаем решение – не решать».

Личная, политическая, интеллектуальная жизнь. Она же синоним культуры. Необходимость решения. «Быть осужденным на свободу» – невозможность для человека существовать иначе, как в форме становления. Иначе, как развиваясь и будучи собой. Свобода – быть собой. Не зависеть от того, что говорят другие и так далее. Это – жить по-человечески. Это мыслить, проживать мысль. Работать как жить работой. Читать как жить тем, что ты читаешь. Ортега развивал категорию жизни в особом ключе.

Человек-масса к этому не причастен. Он вне жизни. Ортега говорит: XIX век повинен во всем. Новый темп технического прогресса был задан, население растет. Средневековый человек никогда не исключал себя из жизни, всегда думал, мыслил. Мыслить можно и не сильно заморачиваясь и не умея читать, не будучи погруженным в тексты. А можно закончить университет и не уметь думать. Нельзя быть умным глупым, а глупых умных полнó. У человека появляется возможность выбросить себя из стихии культуры и жизни, а думать, что живет классно. Не жить вообще, не быть подобным человеку и достойным имени человека, а думать, что живет полноценно.

Растет население. Прогресс. Либеральная демократия. Демократия по своей природе иллюзорна. Может быть лучшим из того, что до сих пор придумал человек. У Ортеги это заряжено иронией. «Демос» – толпа как чернь, а не народ. Особенно в эпоху нашей эры. Если ей дать «кратию», власть, то лучше потом от нее держаться подальше. Не справится она с нею. Есть способ достичь определенного уровня благ и их поддерживать, если ввести общество в иллюзию (в том числе в прямом смысле игры), и тогда люди будут думать, что возможна власть народа, возможна свобода в рамках демократий. На деле они оказываются рабами нового мирового порядка, как писал Маркс. И сегодняшний мировой порядок порабощает человека, потому что он нацелен на воспроизводство одних и тех же механизмов, обеспечивающих иллюзию жизни массовому человеку, иллюзию демократии и возможности влиять на политику, иллюзию жизни и мышления. Весь мировой порядок работает на воспроизводство этой химеры.

Источник:

Проект "Дау"

В конце сентября 2011 года мы с блондинкой оказались в знаменитых декорациях проекта «Дау» в Харькове.

Съёмочный период подходил к концу, декорации должны были вот-вот разрушить и друзья устроили нам визит.

Чаша заброшенного пятидесятиметрового бассейна под открытым небом была превращена во внутренний двор Института, а технические помещения перестроили под лаборатории, кабинеты и многое другое.

Был тёплый вечер, в дверях стоял сотрудник службы охраны в форме, стилизованной под форму НКВД.

Первым делом нам предложили переодеться в наряд той эпохи, которая царила в Институте – шестидесятые годы.
Переодеваться следовало полностью, включая бельё.
Блондинка сказала "нет", я согласился.
Блондинка оказалась куда более чувствительна, чем я и остро ощутила инфернальную жуть происходящего.
Я, впрочем, тоже её ощутил, но решил всё же в ней извозиться, раз уж приехал.

Весело натянув чёрные сатиновые трусы, оказавшиеся весьма стильными, и белую майку на лямках, я поступил в полное распоряжение знаменитых сестёр–близняшек, отвечавших на проекте за наряды.

С шутками и прибаутками сёстры подобрали мне английский костюм, бежевый плащ, дурацкие тупоносые туфли и кожаный портфель.
Вертясь перед зеркалом, я переполнялся восторгом.

Когда с нарядом было покончено, замечательная Зоя, наша Ариадна в том лабиринте, вручила мне мою же автобиографию: я оказался командировочным сотрудником журнала «Вопросы философии».
Зоя посоветовала мне биографию изучить и благословила.

Надо отметить, что в Институт пускали не всех.
Как бы не всех.
По крайней мере, надо было пройти собеседование.

В бухгалтерии мне выдали суточные и отправили в кабинет к сотруднику первого отдела, реальному отставнику КГБ УССР.

Отставник сидел за столом в полумраке и, увидев меня, принялся задавать вопросы.
- Имя.
Я назвал имя.
- Возраст.
Назвал возраст согласно моей же автобиографии.
Родился я в тридцать четвёртом в Воронеже.
Я с трудом сдерживал улыбку от всего этого фарса.
Ряженый москвич сидит в харьковском бассейне и отвечает на идиотские вопросы бывшего украинского кагэбэшника, чтобы посмотреть какие-то сраные декорации.
Тут мой визави спросил:

- Почему школу закончили в девятнадцать лет?

Игра игрой, но что-то во мне включилось.
Память предков.
Хрен знает.

- Война, - ответил я. – Из-за боевых действий пропустил год.
- В оккупации были? – спросил сотрудник.
- Не был, - ответил я и почему-то почувствовал, что вру.

То есть, я реально не был ни в какой оккупации и родился не в тридцать четвёртом, а на сорок шесть лет позже, и даже не в Воронеже, но почему-то мне стало казаться, что всё это взаправду и я на самом деле был в чёртовой оккупации, а сейчас вру.
– А где же вы были во время оккупации Воронежа немецко-фашистскими войсками.
- Ещё летом сорок первого нас эвакуировали вместе с заводом, на котором работал отец. В Челябинской области пропустил один класс школы, остался на второй год, - выпалил я, офигевая от собственной, не пойми откуда взявшейся, смекалки.

Комитетчик посмотрел на меня пристально и выписал пропуск.

Как ни странно, процедура прохождения мимо цербера этого микро Аида стала для меня одним из самых запоминающихся впечатлений. Наличие дремлющей и вдруг проснувшейся внутренней интуиции подействовало на меня сильнее много другого, что мне довелось в тот вечер повидать.

Начиная писать это, я рассчитывал втиснуться в формат инсты, но, судя по всему, это дело пропащее, моих трёх с половиной инста-подписчиков придётся лишить радости читать этот текст, а я дам себе волю здесь.

Короче, за мной мой читатель.
Внутренний двор – чаша бассейна был оформлен с выдающимся вкусом. Сверкающие «Волги» стояли на подъездном пандусе, из стен торчали стилизованные гигантские руки рабочих, колхозников и не пойми кого ещё, по периметру маячили силуэты охранников в длинных шинелях, играла тихая симфоническая музыка.

Мне любезно показали чертоги.

Вот комната Норы, супруги Дау, здесь работают физики. Если никакой Норы в комнате не оказалось, то физики имелись и вполне себе настоящие. Они и в самом деле вроде как работали.
Биологи наблюдали за мышами в лабиринте (символический образ), буфетчица торговала вполне советским ассортиментом в буфете, тюремщика я попросил запереть меня на минутку в одной из камер.

Камеры – копии камер советских тюрем наводили подлинный ужас.
Тесная с железными откидными нарами, которые поднимали в дневное время.
Просторная с парашей под самым потолком – захочешь поссать не поместишься.
Я постучался в дверь раньше, чем истекла минута.

Все побывавшие в тех декорациях вспоминают буфет.
Он был великолепен.
Бутерброды, салат «оливье» и алкоголь, в бутылках с этикетками и крышками того времени.
Полное, типа, погружение.
Старые песни о главном.

Вжившись в роль ещё на беседе с комитетчиком, я с радостью истратил суточные: купил бутылку «Советского виски», пачку кофе и банку какао.
Всё это погрузили в авоську и любезно мне вручили.
Кажется, я истратил до копейки всё, с чем пришёл.
Не истратил лишь презервативы.
Парочку советских.
Они хранятся у меня по сей день.
Как и виски с какао.

Резинками меня снабдили так же, как и деньгами с биографией.
На резинки делалась ставка.

Дело в том, что буфетчицами на проекте работали украинские порно-актрисы.
Не знаю, правда ли это, но буфетчица, обслуживавшая меня, выглядела вполне игриво.
Фокус в том, что всем гостям, и мне в том числе, всячески давали понять, что буфетчицы на проекте огонь.
Буфетчицы как бы эвэлибл.
Из-за одной осветитель даже подрался с оператором.
Вообще-то, оператор снимает все фильмы Триера, а тут попиздился с каким-то челом из-за харьковской лярвы, а потом победно её выебал, что было (важный нюанс) отснято на камеру.
Возможно, всё это враки, за что купил, за то и продаю.

Секс на «Дау» - особая тема.
Про то, как кто-то кого-то трахнул и это попало в объективы камер, говорилось очень много.
Буфетчицы эти, выдаваемые «командировочным» презики, бухло, общий нервяк и атмосфера диктатуры всё как бы подталкивало к пьянке и ебле.

Рассматривая потом альбомы с фотографиями со съёмок, восхищаясь красотой и масштабом, когда главная улица Харькова полностью перекрывалась, дома перекрашивались и даже переклеивались обои в тех квартирах, окна которых попадали в кадр, когда на харьковском аэродроме был построен старинный сверкающий пассажирский самолёт в натуральную величину, когда из зон привозились мрачные уголовники, для исполнения ролей сотрудников НКВД, когда на Украине закончилась вся киноплёнка, а на блошиных рынках – реквизит, восхищаясь красотой и размахом, мы невольно думали об унижении и презрении.

В фундаменте всей этой, безусловно прекрасной, но жуткой пирамиды стояли унижение и презрение.
Унижение навязанными старыми трусами (если мужские шили специально для проекта, то женское бельё было сплошь винтажным), унижение собеседованием с комитетчиком, унижение собственным притворством, унижение ролью подглядывающего, унижение попыткой искушения несчастной буфетчицей и ретро-какао.
С одной стороны, искуситель представал в роли плохо замаскированного чёртика, которого хочется спросить: «Чувак, ты серьёзно?», с другой – сколько людей повелось на это. Допустим, не трахнул я эту буфетчицу, но окажись я там на подольше и без блондинки, может и трахнул бы. Да и не важно, ведь я с такой радостью нахапал полную авоську совершенно ненужной мне хрени. Повёлся не на буфетчицу, а на хавку, какая разница.

В декорациях, по слухам, побывали Марина Абрамович и Роман Абрамович, Институт был весьма заметным вип-аттракционом для своих, но сутью всего этого было именно сладострастие, которое испытывал демиург от созерцания чужого унижения.
Весь этот перекрытый Харьков, ничтожные зарплаты тех, кто на проекте работал, соседство запредельного мотовства и чудовищной нищеты тоже является ни чем иным, как унижением. Причём унижением и нищих, которые всё это терпят, и богачей, которые всё это поощряют, и любопытствующих зевак, вроде меня, унижение всех прямых и косвенных участников, но главное – самого себя.
Это же как надо презирать людей, чтобы так упорно стремиться выявить их низменные черты.
Это же как надо отделять себя от людей, как истово доказывать, в первую очередь, себе самому, что люди слабы и ничтожны.
Откуда берётся порыв, чтобы с таким сладострастием потирать ладони, перечисляя сотни часов отснятой плёнки, тысячи страниц стенографии, миллионы долларов бюджета?
Зачем?
Откуда эта гигантомания?
Какая сильная боль стоит за этим,
Какое тягостное неприятие собственной человеческой природы,
Какое отчаянное осознание несбыточности ухода от собственной природы,
Какое болезненное желание эту природу унизить.
Самое смешное и печальное, что неприятие собственной природы свойственно именно человеку.

Года полтора назад мне предлагали поехать в Лондон, посмотреть материалы проекта и сделать некое резюме.
Как я теперь вижу по фейсбуку, это предлагали некоторым русскоязычным интеллектуалам. Меня даже удивляет, что я оказался в их числе.

Я спросил могут ли они сделать визу моему отцу, тот никогда не бывал в Лондоне, а для организации сделать визу очень просто.
Они отказались и я тоже.
Интерес к проекту у меня за семь лет остыл, восторги утихли, отец мне показался дороже.
Его я в Лондон свозил другим путём, получив приглашение от куда более сговорчивой конторы.

Теперь, когда я вижу посты о парижской премьере «Дау», обо всех этих визах, досмотре, обещанных и сорванных событиях, я снова думаю о том, каким огромным потенциалом обладает презрение к людям, страсть унижать людей и быть униженным самому.
Игровой проект про тоталитаризм давно перестал быть игровым, персонажами проекта «Дау» давно перестали быть артисты и гости.
Не знаю, как для специалистов, для меня это проект об одном человеке.
Может показаться, что я сейчас напишу слово «автор».
Нет.
Это проект о человеке вообще.
Это проект о том, как мы боимся красоты, как мы только и заняты тем, чтобы красоту растоптать и унизить, и не где-то там, а, прежде всего, в самих себе.

Источник:

Чарльз Буковски

У Чарльза Буковски спросили:
- Вы когда-нибудь бывали в Диснейленде?
- В Диснейленде? Я не стану платить за вход в преисподнюю.

Ниже - еще пара цитат из его интервью.

- Вы считаете, поэзия будет правомерна через сто лет?

- Нет — да она и сейчас неправомерна. Поэзия мне отвратительнее любой другой формы искусства. Ее ценят чересчур высоко и слишком почитают за какую-то святость. Это пастбище шарлатанов.

Ожидать от мусора силы — значит ожидать через сто лет слишком многого. Фактически поэзия отступила. Некоторые раннекитайские мальчишки на переломе до P. X. и после уже добились этой силы вполне ясно и честно — и вполне естественным путем. Через 100 лет угости меня пивом, и я тебе расскажу.
--------

Самиздат – это костыль для 9-сортных талантов, который позволяет им укреплять собственные предубеждения, ненависти и грезы — и скверно писать себе дальше.

Под самиздатом я имею в виду мелкие журнальчики и редакторов мелких журнальчиков, которые впихивают публикацию 9-сортных талантов в книжную форму.

Особенно плохо самиздат сказывается на женах и матерях, которые вынуждены кормить эти 9-сортные таланты, пока те кропают свою 9-сортную поэзию.

Среди моих знакомых поэтов 19 из 20 живут за счет жен или матерей. Если бы эти «поэты» не могли потрясать своими книжульками и журнальчиками, они бы копали канавы, сутенерствовали или еще чем полезным занимались, намного здоровее того, чем заняты сейчас. Женам и матерям пора понять, что их Дорогуши обосрались.
--------

Я нарочно отправился в Нью-Йорк без гроша в кармане. Я в каждый город приезжал нищим, чтобы изучить его с самого дна. Приезжаешь в город с верхушки — ну, знаете, роскошный отель, роскошные ужины, роскошные напитки, в кармане деньги, — и ты города вообще не видишь.

Это правда — я не давал себе полную картину. Картина у меня была со дна, и мне она не нравилась; но мне было интереснее то, что происходит на дне. Я думал, это место что надо. Оказалось, нет.

Раньше я думал, настоящие люди (то есть те, кого можно терпеть дольше десяти минут) обретаются на дне, а не на верхушке. Настоящих людей нет ни на дне, ни на вершине, ни посередке. Нет такого места. Такие люди просто-напросто очень редки — их вообще немного.
---------

Я четыре года прожил без женщины, и мне было совсем недурно. Я как-то достиг той стадии, когда никакого напряга отношений мне уже не хотелось. Чтоб не тратить время. Женщины ведь способны пожирать кучу времени.

А если ты поэт, от тебя ожидают, что ты все время будешь фонтанировать эдакими величественными, достославными, вдумчивыми помоями о смысле жизни.

Ну господи, я же не такой. Что я могу им сказать? Я хочу с ними ебаться, вот и все. Ну, они проведут с тобой четыре-пять дней, ты им не говоришь ничего вдумчивее: «Эй, крошка, ты смыть за собой забыла», и они себе думают: «Да что ж это за поэт, блин, такой?»
---------

Писатели — отвратные существа. Сантехники лучше, торговцы подержанными машинами лучше — они человечнее писателей.

Писатели становятся людьми, лишь когда сидят за машинкой; тогда они хороши или даже исключительны. Оторвите их от машинки — и они оказываются полными мудилами.

Источник:

О декольте и Римском Папе

Недавно за разговором о вышивках родилась у меня идея, что если б в наших краях триста-четыреста лет назад носили декольте поглубже, история тут сложилась бы иначе. Ну и потом глянул в гугле, шо там вообще творилось с этим декольте.

Так вот, даже при поверхностном анализе этой прекрасной темы оказалось, что реально правда – декольте повлияло, причем конкретно.

Например, на этих картинах изображена Агнесса Сорель. Она замутила такое декольте, что аж сами видите какое. Дальше даю цитаты:

«Куртизанка XV века, возлюбленная французского короля Карла Седьмого. Агнесса очаровала его своей красотой, а он сделал её статс-дамой королевы и подарил ей замок Боте-сюр-Марн»

Тут король, по-моему, допустил ошибку, хотя все мы люди, декольте отняло ему разум, с кем не бывает.

Но королям вообще-то простительно, замков же у них было хоть жопой жуй. Это как щас свой старый айфон любовнице подарить, потому шо купил новый.

А дальше (я так и думал) – доказательство влияния Агнессы вместе с ее декольте на историю:

«Известно четверостишие короля Франциска Первого, в котором ей приписывается едва ли не главная заслуга в освобождении Франции от англичан. Имела благотворное влияние на короля, боролась с недостойными его любимцами и заботилась о замещении высших должностей заслуженными лицами».

Короче и прокурора она могла снять, и министру яду подсыпать.

А еще, кроме того, «Агнессе приписывают введение таких новшеств, как ношение бриллиантов некоронованными особами, изобретение длинного шлейфа, ношение весьма вольных нарядов, открывающих одну грудь.

Её поведение и открытое признание связи с королем вызывало негодование, однако ей многое прощалось благодаря защите короля и её совершенной красоте, о которой даже Папа Римский говорил: «У неё самое прекрасное лицо, которое только можно увидеть на этом свете».

Если учесть, что в наше время Папа не делает никаких комплиментов ни в адрес Мисс Вселенная, ни даже Мисс Колумбия, то можно только представить, какая красивая была эта Агнеса (по картине не судите, картина – не фотография, это вам любой художник скажет))

Углубляйте декольте, девушки, да поглубже. Смело влияйте на историю, королей и англичан. А мы вас поддержим.

Источник: