ОДИН ДЕНЬ В ТВИН ПИКС

Ладно. Пока мне не очень противно, напишу про Твин Пикс.

Несколько лет назад мы путешествовали по удивительному штату Орегон. Кроме боулинга “иисус” в Орегоне было мало интересного, так что мы поехали в соседний Вашингтон. Штат Вашингтон вызывает странные чувства. Там как-то сразу становится понятно, почему самоубился Курт Кобейн. Очень странное место. Очень. Там одновременно хочется уйти в запой и застрелиться. Причем, последовательность не важна. В штате Вашингтон было отвратительно, в общем.

И тут я вспомнила, что именно в этом гнусном штате снимали Твин Пикс. А я очень люблю сериал Твин Пикс. Вдруг поняла, что у меня есть мечта и ее надо срочно осуществить, раз уж мы в пяти часах езды от нее.

Недалеко от Сиэтла есть два крошечных городка. В одном пять тысяч человек, в другом, кажется, две. В первом снимали кафе. Во втором - отель. Гугл говорил, что в кафе есть кофе и пирог. А в отеле можно жить. Больше там ничего нет, конечно. Оно там и не надо. Заметно, что жителей первого городка задрали туристы, которых, впрочем, мало. Так, например, меня облаял человек. Пока я пялилась на вывеску кафе, он остановил свою машину, высунулся в окно и вдруг начал лаять. Его друг на пассажирском сидении тоже полаял, но у него получилось хуже. У меня даже закружилась голова от восторга. Я подумала, что вот же, как Линч не обманул, показывая провинциальное безумие. Наверняка, если поискать, то там бы и леди с поленом нашлась. С другой стороны, конечно, местные жители не выглядят персонажами Твин Пикса. Они в большинстве своем так себе выглядели. Даже официантки. Особенно официантки. Пирог, кстати, вкусный. Кофе - чуть лучше, чем в большинстве американских кафе. Очень надеюсь, что они в него хотя бы плюют. Потому что видно, что все это их задрало. Особенно дверь в туалет с портретами агента Купера, Боба и Лоры Палмер.

С отелем у водопада все проще. Там туристы достали уже саму природу. Мы вышли из машины и пошли смотреть на водопад. Над водопадом стоял деревянный отель, обещавший спа и еще что-то унылое. Никакой тебе Одри Хорн или хоть ее безумного родителя. Толпы американских столетних старушек. Середина июля. Я подняла голову, и тут вдруг пошел снег.

Хорошие места, в общем. Душевные. Люди приятные. Пирог, опять же. Я бы там жила, но лаять не умею.

Источник:

ОДИН ДЕНЬ В ОДЕССЕ

ОДЕССКИЙ ДВОРИК.

Одесский дворик - это весьма расплывчатое понятие. Я встречал как минимум 4 варианта одесских двориков:

1. Двор, который выходит в еще один двор, который выходит в третий двор, откуда вы можете выйти на совершенно другую улицу. Такие дворы все еще есть в центре города.

2. Двор с обязательными лестницами и развешенным по всей территории бельем. Таких дворов все еще полным-полно где-то на Молдаванке.

3. Итальянский дворик типа как на Гарибальди 5 - двор-колодец с обязательными деревянными террасами, идущими вдоль всего двора.

4. Просто маленький уютный дворик в центре Одессы с обязательными акациями или платанами.

Уверен, что градаций значительно больше, но и этого вполне достаточно, чтоб понять - любой двор в Одессе и есть типичным одесским двориком. Но у нас, например, типичный одесский дворик №4. При этом дворик не просто «маленький уютный», а «самый маленький дворик в Одессе», уверен в этом. Насчет уюта – нет, не уверен. Соседи портят весь коленкор. Но со стороны, с балкона – норм. Точнее даже не с балкона, а с лоджии, выходящей прямо в листву старой густой акации, запах которой с утра наполняет всю квартиру.

ЗАПАХ ГОРОДА.

Вообще-то, кто не был в Одессе в мае, тот по сути о блаженстве знает лишь понаслышке, только догадываясь, что это такое. Нам же, одесситам, к запахам мая не привыкать. Вы выходите с утра, и погружаетесь в какую-то сказку обоняния, невольно ощущая себя героем Патрика Зюскинда. Этот запах акаций, к которому, казалось, вы уже привыкли дома, на улице как-то уж слишком распускается, становясь материальным благом. И вот вы идете сквозь удушающий, теплый, слегка потный и уж конечно очень плотный слой не воздуха, но запаха. Вокруг величие и скромная красота малоэтажной архитектуры центра города конца 19 века. Вы поворачиваете за угол и попадаете в совершенно иные обонятельные слои - унылый запах горожан.

За углом от меня, прямо в одном из самых вписанных в естественную среду памятников модерна, располагаются офисы газеты "Одесский вестник" и местного телеканала "Круг". Издание миськой ради - гордо написано на табличке Одесского Вестника. И вот все время, каждый божий день, в 8 утра я попадаю в одно и то же положение - мне надо пройти мимо вышедших на утренний перекур сотрудников то ли издания, то ли канала, то ли и того, и другого. Это могут быть мужчины, а могут быть и женщины. Это неважно, потому что они абсолютно одинаковы. Это такой тип школьных преподавателей с пергидрольной прической из 90-х годов: обязательный костюм, желательно отливающий перламутром, обязательная чашка кофе в руках из видавшего виды сервиза, между пальцев обязательная утренняя сигарета, в идеале а-ля коричневый Море из 90-х. Надменный взгляд, глупые разговоры о новом водителе сергейпетровича, пустота во взгляде, пустота в голове, пустота вместо образа. И запах. Этот запах дешевого парфюма, вылитого в невероятных количествах.

КОТЫ vs. СОБАКИ

Я же продолжаю свою утреннюю ленивую прогулку в магазин. По Одессе неаккуратно разбросаны маленькие, незаметные обычному глазу скверики, о существовании которых знают лишь местные локальники. Обычно эти скверики идут вдоль какого-то дома. Вот как тот, мимо которого я и прохожу. Какой-то чувак выгуливает таксу. На земле стоят миски - для воды и для еды. Судя по размеру все же собачьи. Но с утра скверик принадлежит котам. Сегодня их было штук 10. Сидят себе такие, одесские уличные коты. Кто подряпан, кто потрепан, кто просто без уха. Все - матерые. Такие настоящие боевые Барсики. Чувак отпускает свою собаку. Ни одна кошачья тварь даже не пошевелилась. Лишь 10 пар глаз лениво наблюдали за действиями таксы. Собака малехо взбзднула. Это было видно. Да и кто бы не взбзднул на ее месте? Даже мне стало страшно: уличные коты – это вам не шутки, не какие-то там домашние доберманчики. Такса старательно не смотрела вокруг. Быстро сделав свои маленькие дела, она стремглав побежала к своему хозяину, всем своим видом как бы говоря: валим скорее из этого седьмого круга собачьего ада! Хозяин не возражал. Коты - тоже. Было видно, что это скорее они их отпустили, нежели они сами ушли по собственной воле.

Источник:

Н2O И ДЕНЬГИ

Долго-долго приходили странные счета за воду. Ее цена уже почти догнала цены на пиво. Мне рисовали долг, в то время как я точно знал, что долга нет. Чувство вины хотели внушить. Но по телефону выяснить путаницу цифр не было возможности. Ну и в один прекрасный день я настроился, вздохнул, перекрестился, пожертвовал на стройку новой церкви, сел на велик и поехал на водные процедуры. То есть в водоканал.

Захожу в абонентський відділ. Сидят настоящие такие конторские тетеньки. Одна смотрит в монитор, вторая поливает герань, третья рассказывает всем, сколько яиц надо класть в заварное. Уют и санаторий, а не контора.

Гуманно подхожу к той, которая ничем на занята, чтоб не отвлекать остальных от их важных дел. Она самая молодая в конторе. Смотрит мою книжечку, квитанции, сверяет с данными на компьютере.

Я сижу, смотрю на девушку и по исходящим от нее вибрациям чувствую, что ей тут не нравится. Кто-то убедил девушку, что работать на водоканале хорошо, а на деле она поняла, что плохо. Но, видимо, пока не решила, что делать – ждать, пока и сама станет такой же тетенькой, или уволиться и забухать.

Но тут представьте себе, она находит, в чем моя водяная вина.

А вина в том, что в декабре 2010 (!) года, еще бля при Ющенке, я заплатил по счету 749 гривен 70 копеек, но в базе этих денег нет. У меня в книжке есть печать банка, все ок, но компьютер водоканала об этом не знает. Как говорится, контора пишет. А доллар ведь тогда еще по восемь был.

Девушка снимает копию, чтоб идти куда-то в архив и выяснить, что к чему. Говорит, чтоб я подождал 15 минут. Я уже пожалел, что не взял с собой книгу почитать, но ее опытная коллега говорит, что это надолго, что пусть лучше возьмет у меня номер телефона и потом позвонит. Отличное решение, водные процедуры закончены, можно идти кататься на велосипеде.

И вот через пару дней звонит мне та девушка и говорит:

— Это Алла с водоканала.

Бля, это ж готовая песня, думаю я – Алла с водоканалла.

Короче, в архиве данных о моих 749 гривнах нет, и потому Алла дает мне ценную инструкцию. Пойти в тот самый банк, в который я ходил при Ющенке, и попросить выписку об оплате. Ну а с выпиской потом опять прийти в водоканал.

По сути, она посоветовала мне, как бороться с гиподинамией. А то сидишь тут перед компом целыми днями, а потом застойные явления в тазу и остеохондроз.

Повезло еще, что тот банк не разорился.

Я сначала автоматически киваю, а потом говорю:

— Понимаете, Алла с водоканалла, я за воду заплатил. А вот почему банк эти деньги вам не перечислил, это уже от меня не зависит. Мне там Светланка-из-банка скажет, что перезвонит и никогда не перезвонит, потому шо нечего ей делать, только в архиве рыться, а ей может тоже надо заварное печь и о будущем своем думать. А вот если в банк позвонит Алла с водоканалла, то вас они уже может послушаются и поищут. В конце концов, они ваши должники, с ними и разбирайтесь. А со своей гиподинамией я уж как-то сам буду бороться.

И знаете, Алла с водоканалла послушалась меня и сказала «хорошо». Будто я сказал, что принесу ей завтра в контору букет тюльпанов. Никаких споров, криков и стрессов. При Ющенке такого не было. То есть, я имел в виду – как хорошо, когда с людьми можно договориться.

Но вода блин таки очень дорогая. Ее что, в Африке закупают?

Источник:

СЛОН

Четверть века как нет с нами Олега Голосия. Он звонил ночью и говорил: "Лови такси и приезжай, я встречу, жду, очень нужно".

С Олегом мы познакомились в 90-91 году, не помню точно. Нас познакомил Дима Лигейрос (поэт и художник из Одессы, бывший куратор галереи Риджина), в то время сменивший теплое место галерейного работника на безумную жизнь сквотера в мастерских на Петровском бульваре. У нас с ним была общая мастерская, вернее, мы занимались общим "проектом". Проект "Игорный дом" занял два года 1990-1992.

Однажды Лигейрос произнес загадочную фразу: "Слон сейчас в Москве". Вечером я оказался в мастерской Олега в Царицино. Помню, там висела только что законченная работа с парусным кораблем, вокруг которого по воде расходились не круги, а квадраты. Там же был Саша Гнилицкий. Ночь проговорили об искусстве, любимой музыке, литературе. Под утро, когда Гнилицкий и Лигейрос заснули, мы с Олегом отправились на прогулку. Осень. Туманный сырой рассвет. В то время полностью руинированная усадьба Царицино. Бутылка вина и косяк. Вскарабкались на самый верх. Крыши не было, перекрытий тоже. До сих пор с содроганием вспоминаю, как мы тогда ходили по заросшим мхом и маленькими деревцами стенам. Подружились сразу и навсегда…. Помню, как Слон с детским восторгом реагировал на то, что я видел "живого" Окуджаву. Как мне потом рассказал Саша Ройтбурд, он, оказывается, будучи подростком, специально приезжал в Москву, чтоб с ним увидеться, нашел где-то его телефон.

Вечером после Царицино, когда я проснулся дома, позвонил Слон, и сразу приехал ко мне. Рассматривали расписанные мной стены комнаты. Хохотали. Слон с трепетом трогал гитару, на которой играл Окуджава. Он сразу обоял и влюбил в себя моих родителей. Вообще он притягивал к себе своей искренностью и кажущейся простотой. Его хохот… Он мог завестись и хохотать несколько минут до хрюканья и конечно же собеседник заражался и тоже не мог остановиться. А потом он мог моргнуть какой-то искоркой грусти в глубине глаз и стать очень серьезным. Чтоб расхохотаться снова. Это у него было. Такая не человеческая, а какая-то трансцедентальная грусть. Хохот и грусть одновременно, будто иллюстрирующие неоднозначность не только искусства, но и всего бытия вокруг.

В следующий раз он приехал с Сашей Гнилицким к нам в сквот на Петровский бульвар. Во дворе происходила какая-то беспредельная дискотека. Пела пани Броня. Этажом выше над нами рычал завывал и стучал Гарик Виноградов. Мы с Лигейросом начали перестукиваться с ним, барабаня по обугленному несгораемому шкафу у нас в коридоре. Спустился Гарик. Мы застучали вместе. Прибежал какой-то мужичок, похожий на советского инженера с портфельчиком и в очках с толстыми линзами, попросил тоже молоток. Назвался жителем Колобовского переулка… В общем дело закончилось факельным шествием и приездом наряда милиции. Весь этот беспредел наблюдал Слон и Гнилицкий.

- Это, конечно, круто, но как вообще вы тут живете? - сказал Слон, глядя на меня округленными от удивления глазами. - Приезжай к нам в Киев!

На следующий день я провожал его на вокзале. Он всегда уезжал и приезжал с неподъемным рулоном холстов. Слон был сильным. Был слоном, он закидывал рулон, как бревно, на плечо и нес не сгибаясь.

Вскоре я приехал к нему в Киев, в сквот на Парижской Коммуне. Это был дикий контраст по сравнению с нашей жизнью. Огромные светлые комнаты с высоченными потолками с барочной лепниной в Киеве. У нас темный сырой подвал с закрашенными окнами и обожженными пожаром стенами.

А тут... Расслабленная жизнь. Гамак на балконе. Саша Гнилицкий приходит с утра с уже готовым косяком. Утренний чай. На улицу выходим как есть в тапочках и халатах. Слон в розовых очках. Цветут каштаны. Днем заходим в ресторанчики, где проходят неспешные медитативные семейные обеды. Походы на Сенной, местный блошиный рынок. Тогда все любили белые рубашки, которые там же и покупали. До сих пор у меня хранятся несколько сувениров 60-х годов, подаренных Олегом в те дни. Пластиковый пьедестал, на нем синяя прозрачная волна и человек под ней (похоже на раннюю работу Гнилицкого). Помню, как долго хохотали, увидев набор самодельных стелек, вырезанных из детских журналов с утятами и ежиками, и простроченными по краям. Купили и решили сделать посвящение Медицинской Герменевтике. В первый же день Олег повел меня знакомиться со «всеми обитателями сквота»: с Макcом Мамсиковым, Машей Шаповал, Ильей Чичканом, похожим тогда на солиста немецкой рок-группы, с Юрой Соломко, Сашей Клименко. Вечером Олег привел в гости к товарищу по институту Василию Цаголову. И, кстати, я встретился совсем недавно с Павлом Керестеем, которого не видел с тех лет... И когда я упомянул Слона, глаза его как-то сразу изменились. Видимо, со Слоном всех связывали какие-то очень теплые и очень личные отношения. Я думаю, всех, кто знал Слона, объединяет какой-то золотой невидимый пунктир этого хохота и его грустная искорка в глубине.

Тогда в Киеве я увидел, как они с Сашей Гнилицким работают. Приступами… Огромные форматы. "Картинки", как они их называли. Большими кистями, пуская в ход и тряпки, и все, что есть под рукой. Это было время, когда я совсем забросил живопись. Я раздал свои картины, какие-то в подарок, некоторые отдал соседям в сквоте, какие-то просто уничтожил. Сознание было занято совсем другим. Но здесь, вернее там, я вдруг почувствовал совсем другое отношение к живописи, не как к картине, а как к средству создать зыбкий мерцающий образ, который остается на сетчатке, когда вас ослепляют вспышкой в темноте. И вот этот образ западает в вас, во внутреннее зрение, независимо открыты глаза или закрыты. Такое было ощущении от их живописи и от живописи Олега, в частности, особенно поздней. Я говорю поздней, а на самом деле за год он проделал такой скачок от себя прежнего, на который другим требуется вся творческая жизнь.

В 1992 летом я съехал из сквота на Петровском и стал жить у Слона на Коломенской в мастерской, снимаемой для него галереей Риджина. В то время мы с Таней Деткиной занимались документацией только что созданной Облачной Комиссии, и Олег стал одним из первых ее комиссаров с документом под номером 4. Он был рад. Прыгал и хохотал.

Я спал у него на подушке набитой марихуаной. Слон был большим, как полагается быть слонам… если покупал шампанское - то ящик, если траву - то чтоб хватило набить подушку. Мы много гуляли в то лето в Коломенском парке, ночами сидели у воды. Днем ходили по местным букинистическим лавкам и притаскивали вязанки книг. Из некоторых резались коллажи, какие-то я использовал для графики, какие-то Слон для живописи. Кстати, я тогда нашел картинки в журналах для нескольких его работ. Ежедневные подарки друг другу. Какие-то обязательно идиотские. Помню, я купил накануне приезда Слона две книги: одну, про Сахару, с ярко оранжевой обложкой, положил в морозилку, а про Арктику, с изображением льдов, поставил на плиту (потом она случайно загорелась). Книга про Сахару так и осталась жить в морозилке.

В одну из первых ночей в мастерской Слон долго извинялся, а потом предупредил, что если вдруг ночью он будет случайно прижиматься или обнимать, то не надо воспринимать это как сексуальное домогательство, а надо просто разбудить, просто ему может сниться, что он сейчас вместе с Лерой. Я расхохотался и спросил, почему? Слон рассказал про случай, когда к нему в гости приехал какой-то художник с Трехпрудного и, напившись, они легли спать. А утром этот художник посмотрел серьезно на ничего не понимающего Олега и сказал: «Извини, Олег, я вообще не по этому делу».

Я сейчас пишу эти строки и вижу захлебывающегося от хохота Слона. Он показывает свою работу и хохочет: «Это как бы такое» - и снова хохот. Или я показываю ему что-то свое, он взглянет серьезно мне в глаза и расхохочется. Иногда он делался очень серьезным, помню с детской непосредственностью спросил у Соболева: «Андрюша, скажи честно, ты знаешь, что такое дискурс?»

Когда ему нужно было работать, в его глазах появлялось жалостливое, извиняющееся выражение (он боялся обидеть), тогда он говорил: «Знаешь, я должен побыть один. Приезжай завтра утром». На утро могла быть готова работа или две. Так было и в последний раз, когда я его видел. Он собирался в Киев, я помогал ему скрутить работы - автопортрет на скале с пистолетом и работу, которую я позже нигде не видел - поезд и блики от закатного света на рельсах.

Летом 1993-го мы сняли 4 комнаты в большой коммуналке на Чистых прудах. Я, Андрей Соболев, Володя Федоров и Олег. Коммуналка была помимо художников заселена алко-бомжами, поэтому обстановка была довольно криминогенная. Так уж случилось, что ее опечатала милиция и мне пришлось забирать пожитки Слона в его отсутствие, а именно 20 метров грунтованного холста. И вот так с легкой подачи Олега я попробовал снова писать картинки и втянулся. Позвонил Олегу в Киев: «Ты знаешь, я стал записывать твои холсты». Он удивился. «Да. Приедешь - посмотришь… Будешь первым зрителем!» Я ждал его реакции. Мне действительно было очень интересно, что он скажет. Но этого уже не случилось.

Была эпоха аудиокассет. Из-за экономии места кассеты перезаписывались десятки раз, а на пустое место после диска дописывалось что-то еще. Так у Слона была кассета с Бобом Марли, на другой стороне "Terminus" Psychic TV с хвостиком остатком Вивальди и дописка - его любимое Адажио Альбинони. Слон любил жизненный пафос!

И вот мы однажды сидим с Сашей Дельфином у меня поздно ночью и играет как раз эта кассета Олега. Вдруг звонок. На проводе Андрей Соболев.

- Ты приготовься как-то, случилось такое, в общем, Слона больше нет. Он разбился.

И тут, именно на этих словах, Адажио включилось. Мне было 24 года. Это была первая в моей жизни потеря близкого человека. Через несколько лет я сделал выставку-посвящение Олегу Голосию у Лены Романовой в L галерее. Это были работы, написанные на оставшемся от него чистом холсте.

Источник:

ИСПОВЕДЬ

- Отче, грешен я!

- Сын мой, успокойся, не волнуйся. Что случилось?

- Иду я домой из магазина, а по противоположной стороне улицы девушка шагает в шортах и белой тишотке обтягивающей, ну, такой, когда ничего не видно, но всё видно...

- Хм. Пока ничего особо греховного не вижу.

- Да, отче, но потом-то! Потом я обернулся и смотрел ей вслед, прямо остановился и вслед пялился. На её шорты! Пока она удалялась.

- Так, так, сын мой. Значит, на шорты? Пока удалялась?

- Да!

- И как она, удалилась?

- За угол свернула.

- А ты?

- А я вздохнул и домой пошел.

- Что же, сын мой, ситуация мне в целом становится понятной. Но не вижу ничего греховного.

- Да? А как же мои мысли?

- А что твои мысли?

- В мыслях согрешил я, отче! Господи, прости меня, во имя Отца и Сына и Святого духа.

- Погоди божиться, как это так - в мыслях согрешил?

- Мыслепреступление совершил, отче.

- Какое такое мыслепреступление?

- Ну... Отче... Представил себе...

- Что?

- Ну... Как я с ней...

- Продолжай...

- Как я с ней знакомлюсь!

- Сын мой, поведай точнее, что ты себе представил? Только ничего не таи.

- Ничего не утаю, отче. Представил, что раз, такой, свистнул ей! А она, как будто бы раз, такая, и обернулась. А я и говорю: "Девушка! Какая вы красивая, давайте с вами познакомимся! Меня зовут Геннадий, а вас?" А она отвечает: "Здравствуйте, Геннадий, какой вы симпатичный, вы мне тоже сразу понравились, только я виду не подала, хотя ещё издалека заметила, какой вы красавец!" А я смутился, конечно, от этих её слов, всё же не такой уж я и красавец, но, с другой стороны, и не страшилище, ну, в общем, я ей говорю как бы в мыслях своих: "Очень рад! А не хотите ли прогуляться по вечерней аллее?" А она, такая: "Да, Геннадий, была бы рада, ведь я так одиноко себя чувствую в этот майский вечер!" А я, такой, перехожу на другую сторону улицы...

- Извини, что перебиваю, сын мой, но что же получается, вы всё это время через дорогу перекрикивались?

- Ну, отче, там улица узкая, и машин не было.

- Ясно. Хорошо, продолжай.

- И вот перешёл я на другую сторону улицы, а она мне и говорит: "Меня зовут, допустим, Мяо Ли!"

- Погоди, погоди, сын мой, во-первых, что значит, "меня зовут, допустим"? Она что, не знает, как её зовут?

- Нет, отче, вы не поняли, это я в мыслях сказал сам себе "допустим", а она просто говорит: "Меня зовут Мяо Ли"!

- Вот, это мой как раз второй вопрос, что это за имя, какое-то кошачье-лисье, а не человеческое.

- Простите, отче, забыл упомянуть, что у девушки этой была ярко выраженная азиатская внешность, и вот в мыслях моих такое, допустим, имя представилось мне у неё!

- Ярко выраженная азиатская? В шортах, значит, шла?

- Да.

- Хорошо. Продолжай. Всё ещё ничего особенно греховного не обнаруживаю в твоём повествовании!

- Ну, как же, отче? Ведь я ей в мыслях своих говорю: "Пройдёмте в парк, Мяо Ли!" А сам такой, раз, и руку ей на плечо.

- На плечо?

- На плечо.

- А она?

- А она мне тоже руку раз! В задний карман джинсов.

- Ой! А это зачем, сын мой?

- Отче, ну это такое проявление симпатии.

- Да? Интересно. Никогда не слышал ранее.

- Ну, вы же джинсы не носите, извините, вы всё в служебном одеянии.

- Так, попрошу меня и мои одеяния сейчас не обсуждать. Вернёмся к твоим мыслям. Что дальше было?

- Ну, и пошли мы в парк, и там под сенью дерев сели на лавочку...

- Что это за выражение такое пошлое, сын мой, "под сенью дерев"?

- Почему это пошлое выражение, отче? Это вполне поэтическая форма, романтическая, я бы даже сказал, это, может быть, из русской поэзии, из классики вспомнилось.

- Да? И какой же это поэт, прости Господи, сочинил такое: под сенью дерев сели мы на лавочку?

- Отче, вы меня удивляете сейчас, под сенью дерев - это из поэзии, но сели на лавочку - это уже из моих мыслей!

- Хорошо. Продолжай!

- Сели мы, значит, на лавочку, и давай разговаривать. Вот, говорю я ей в мыслях своих, вы или ваши уважаемые родители, Мяо Ли, приехали к нам из дальних краёв, но, возможно, нашли себе здесь новую родину, а я никак себе места на земле найти не могу, что-то болит у меня в груди, Мяо Ли, болит и болит, ни лекарства, ни молитвы не помогают, вы не поверите. "Отчего же, Геннадий, - как бы отвечает мне Мяо Ли, - вполне могу поверить и понять, ведь не от хорошей жизни уехала я или уважаемые родители мои из наших дальних краёв, чтобы отыскать себе новую родину...". Вот, и такое мы нашли с ней удивительное взаимопонимание, что всё у нас в дальнейшем стало хорошо!

- А дальше, сын мой?

- Это всё, отче.

- Как всё?

- Всё, что было у меня в мыслях! Потом она за углом скрылась, а я домой пошёл, очень мне стало грустно дома, я чаю попил, скушал чёрного хлеба с солью ради аскетического бытования, а потом к вам направился в храм на вечернюю исповедь!

- Погоди, а домой вы не пошли потом в мыслях твоих?

- Куда домой? Кто?

- Ну, ты, сын мой, ты, Геннадий, и эта твоя, как её, Мяо Ли?

- Домой?

- Ну да? Домой, домой, к тебе или к ней, или к уважаемым родителям её, которые, в мыслях моих, на дачу, например, уехали, хотя какая у них дача, они же эмигранты в первом поколении, ну, родители у неё, допустим, мама уборщицей в мэрии, а папа на заводе болванки пилит, поздно приходят, и пошли вы к ней домой, хотя родители, скорее всего, уже вернулись, вы же сначала вечер-то в парке провели, прости Господи, на лавочке, так что пойти вы должны были именно к тебе!

- Ко мне, отче?

- Да! К тебе! В мыслях твоих!

- До такого мои мысли не успели разыграться, потому что она за угол свернула. Я только стихотворение ещё сочинил.

- Стихотворение?

- Да. Вот такое:

О, где ты, где ты, Мяо Ли,

Простыл твой лисий след,

И снег дороги завалил

(А впрочем, снега нет).

Сижу и мёрзну у двери

Я в шапке и пальто.

Я жду! Ну где ты, Мяо Ли?

Но не придёт никто.

- Да...

- Что, отче?

- Стишок-то, если честно, так себе. Хотя про снег в мае ты и сам сообразил, но почему твой лирической герой сидит в шапке и пальто, навсегда останется непонятным.

- Да, отче, стишок, безусловно, так себе. Греховными мыслями навеян.

- Знаешь что, сын мой. В особенности греховно одно.

- Что?

- А то, что ты свистел в мыслях твоих!

- Свистел? Когда это я свистел в мыслях моих?

- В самом начале ты свистел этой девушке вслед, когда смотрел на её шорты. Неподобающе так себя вести, Геннадий!

- Ваша правда, отче! Свистел я в мыслях моих. Прошу прощения у вас за ложь без желания! И у Господа, во имя Отца и Сына и Святого духа, прошу прощения за прегрешения мои.

- Ладно. Силою, данной мне Господом, отпускаю грехи твои. Иди! И впредь не свисти!

Источник: